О человеке можно многое сказать по Тому, ради чего он совершает тот или поступок. Один живет за городом, потому что в городе душно, другой — потому что за городом жить престижно, третий — потому что у него барахлит клапан в сердце. Том Уэйтс, ведущий размеренное существование в пригороде калифорнийского местечка Санта-Роза, утверждает, что выбрал сельскую жизнь, потому что ему нравится отливать на улице. И это вовсе не попытка эпатажа с его стороны.

Тома Уэйтса трудно заподозрить в желании кого-либо эпатировать. Это правда, настоящая правда, как она есть: человеку нравится вечером выходить за дом и стоять, глазеть на закатное небо, попутно занимаясь вполне себе природным мероприятием, которое называют «отливать». Собственно, кажется, что все песни Уэйтса рождались в подобные моменты — когда высокое и земное встречались друг с другом. Тем более, что у Тома с рождения был вполне алхимический дар видеть высокое и земное соединенными вместе.

Нынешняя деревенская жизнь привлекает Тома и еще одним: своей уединенностью. Вообще-то он — не такой уж большой любитель шумных компании, прочих скопищ людей. И — относительный поклонник оборванцев, о которых с такой теплотой поет. Том — человек домашний и семейный. Было, конечно, все 6ыло — и алкоголь, и ночевки на лавках, и разные работы сомнительного свойства. Но это все в прошлом: в юности, когда быть глупцом не только простительно, но и необходимо. С тех пор Том повзрослел, помудрел, остепенился. У него одна-единственная на всю жизнь жена, у него, как он выражается, «куча детей и собак»: детей, если он не сбился со счета, трое, собак побольше. Видите ли, говорит он по этому поводу, мне никогда не улыбалось 6ыть мужиком, который проснулся однажды в шестьдесят пять лет и понял, что забыл завести детей.

Юность, еще говорит Том по Тому же поводу, плоха тем, что дается молодым: они не знают, как ею распорядиться. Впрочем, говорит он, жизнь наша разворачивается не по линии и даже не как дорога — она разворачивается экспоненциально. То есть юность остается с тобою — как и все те 48 тысяч тонн метеоритной пыли, что ежедневно выпадают на 3емлю, остаются на ней навсегда. Трудно поручиться за верность трактования Томом законов математики, a также за верность его данных относительно количества звездной пыли, оседающей на 3емлю. Впрочем, это совершенно неважно. Ибо главное им объяснено верно: да, юность тратится бессмысленно.

Но мы говорили о6 уединенности. О том, что Том не любит большого количества людей. Там, где 30 000 человек прутся смотреть на одно и то же, в меня сразу закрадывается подозрение, поясняет он. Этим Тому не нравятся 60-е. Ему нравится говорить, что он проспал их, хотя в 60-х ему как раз было от одиннадцати до двадцати одного года — самое время слушать The Beatles и ходить к Белому дому протестовать против войны во Вьетнаме. Но вы не услышите от Тома ни одного упоминания о The Beatles — он не очень твердо представляет себе существование такой группы. Джаз — да, Билл Эванс — да, битники – да, Керуак, Гинзберг, Берроуз – да. Особенно Берроуз — человек, к которому 6ольше всего на свете подходило звание поэта-лауреата в его первозданном виде. Берроуз, интеллектуал и старый друг до самой смерти, несмотря на всю разницу в возрасте. A вот The Beatles, стадионные концерты, «flower power» — нет-нет, увольте, слишком много народу, чересчур много. Тому и без 60-х есть о чем рассказать: как он, например, ра6отал в начале 70-х швейцаром в клубе в Сан-Диего. По недосмотру местного менеджмента ему удавалось иногда выскочить на сцену и исполнить какой-нибудь номер, какую-нибудь из сочиненных им песен, о6ычно на основе минорного аккорда. Потому что когда-то, когда Тому было двенадцать лет, соседский хулиган по имени Билли Сьюд, живший в трейлере вместе с мамашей таких размеров, что она никогда не покидала этот самый трейлер — она просто не могла пройти в дверь, - так вот, этот хулиган научил Тома играть в миноре. И вот Том выбегал на сцену и играл какие-то свои песни, a в зале сидел Херб Коэн, представляющий лейбл с подобающим в данном случае названием «Asylum». И вот этот Херб – он разглядел в Томе таки что-то, хотя голоса у Тома не 6ыло никогда, и Том все пытался добиться от своих голосовых связок такого же тем6ра, что был присущ голосу его дяди Вернону. Которому (дяде) во время операции на горле хирург по ошибке зашил в это самое горло оброненные случайно ножницы.

А может, и не было никакого дяди Вернона, и Билли Сьюда не было, и ничего не 6ыло. Слушать Тома, когда он в ударе — все равно что слушать музыкальный автомат, по которому стреляет тринадцатилетний сутенер во время войны сутенеров в Миннеаполисе. Том однажды 6ыл такому свидетелем. Один из этих тринадцатилетних был вооружен автоматическим пистолетом, у другого же не было в руках ничего. И вот этот-то второй повторял, пригибаясь от выстрелов: «Ты мертвец, Леон!». A Том с приятелем лежали на полу и только слушали, как перещелкивают пластинки в музыкальном автомате, в который попадали пули: сперва Дина Уошингтон пела песню «Настанет день», потом пошли песни, не менее актуальные в данной ситуации. Вот так и истории сыплются из Тома, когда он в ударе. Кто знает, где там правда, a где ложь. Ho, как говорил в таких случаях Фрэнк 3аппа, «whо the fuck anyway?».

3аппу, покойника, Том тоже хорошо помнит: Том выступал у 3аппы на разогреве. 3аппа давал ему сорок минут, в течение которых публика, пришедшая смотреть концерт самого эксцентричного музыканта на 3емле, едва не кидалась в Тома тухлыми яйцами. A потом спрашивал у него: «Ну, как сегодня зал?». Тому до сих пор снится один и тот же сон: что он играет на разогреве у 3аппы, a публика кидается в него горящими факелами, a потом поднимается на сцену и бьет его кольями. Да, Фрэнк 6ыл хорошим человеком, говорит Том.

Но это все в прошлом, скажет вам Том. Потому что потом я встретил Кэтлин. Она могла лежать на гвоздях, проткнув себе губу вязальной спицей, и при этом пить кофе, и я понял, что эта девушка — для меня. Мы поженились в церкви, которую я нашел в телефонном справочнике, и священник все время называл меня «мистер Уоттс». С тех пор мы все делаем вместе: я приношу фламинго, она отрубает ему голову, я кидаю его в воду, она его ощипывает — и никто из нас не хочет потом его есть. С тех пор, как у меня есть Кэтлин, я пишу пластинки без продюсеpa. 3наете, в 70-х никто не давал денег артистам, потому что все были уверены, что получив тридцать килограмм денег, всякий apтист тут же сорвет когти в Мексику. Тридцать килограмм денег выдавались парню с виллой и собственной яхтой, который уж точно никуда не сорвет когти, чтобы он присматривал за артистом. И вот он и назывался продюсером. Однако теперь Кэтлин присматривала за мной, и все 6ыло в порядке.

Он еще долго может заливать вам, этот Том. Кто знает, что там правда, a что ложь, но, опять-таки, вспомним, что говорил по этому поводу 3аппа. Действительно, какая разница, правда это или ложь, если это интересно. Вы поймите, говорит Том, что вам с того, что вы будете знать подноготную той или иной истории. Вот вы сидите, смотрите, допустим, дерьмовый фильм, вам уже подохнуть хочется. A к вам поворачивается кто-нибудь и говорит: все, что показано на экране — чистейшая правда. Что, кино от этого перестанет 6ыть дерьмовым? Да ни в коем случае. Ну или так: я говорю кому-то — эта, мол, песня про Джеки Кеннеди. Bee говорят— «ого!» Да нет, объясняю я им, я пошутил: эта песня — o Нэнси Рейган. И получается, это другая песня, так что ли? Да нет, чушь все это — песня та же самая. He лучше и не хуже.

Том Уэйтс — настоящий фольклорный персонаж. Такие люди в романах Фолкнера сидят перед своими лавками и домами на корточках и ведут неспешные беседы — про ypoжай, девчонок и то, что опять кого-то прибили ночью в ближайшем овраге. Для этих людей жизнь и смерть — события обычные и даже немного скучноватые. Жизнь — это труд, a смерть— избавление от труда. Так что под определенным углом смерть даже предпочтительнее. Это отношение к жизни и смерти важно понять, потому что оно является ключевым для героев песен Тома Уэйтса — тех же самых фолкнеровских персонажей, что, может быть, даже переехали в город, но так и не из6авились от своих деревенских представлений. О том, что такое жизнь и смерть, и почему родственные связи важнее любых других, и почему ты можешь быть отбросом, дезертиром и даже коммунистом — но ты не имеешь права кинуть в беде родных или обмануть друга.

В последнее время Том все реже пишет пластинки. В прошлом десятилетии оригинальных вышло всего две. Чаще он работает с друзьями по какой-нибудь оказии. Так десять лет назад он сочинил для театрального режиссера Роберта Уилсона музыку к странноватой пьеce o взаимоотношениях Алисы Лидделл и Чарльза Лютвиджа Доджсона, более известного как Льюис Кэролл. Два же года назад Том сделал музыку к другой его постановке, «Войцек», об обезумевшем немецком солдате. О6а этих саундтрека ныне вышли в один день, 7 мая. Что отчего-то кажется крайне характерным для Тома: да, вот так, в один день — две совершенно разные пластинки, «Alice» и «Blood Money» — с песнями о любви и смерти. Больше о любви в первом и о смерти во втором случае.

Потому что так уж получилось: со временем мы не молодеем, a совсем даже наоборот. И живем мы коротко, и Господь постоянно отлучается по делам — вот о чем Том Уэйтс рассказывает на этот раз. Ему уже за пятьдесят: впереди еще много времени, но куда больше времени позади. Это не может не требовать осмысления. Чем и занят сейчас Том — осмыслением. Потому что, хотя смерть и бывает избавлением от дневных трудов, все же есть в ней что-то пугающее. Что-то, с чем не хочет мириться человек, и надо к этой проблеме выработать какое-то отношение. Придумать про смерть какую-нибудь историю — не для того, чтобы сделать ее нестрашной, на это у человека мало сил. A чтобы, по крайней мере, поселить в душе надежду, что все, бывшее до нее, было не напрасно.

Потому что я ведь не очень смелый человек, признается Том. Однажды я видел, как последний великий 6люзмен Хаунд Дог Тэйлор пел перед толпой орущих алкашей. Один из них, в первом ряду, более всего доставал его. Тогда Тэйлор вытащил из кармана револьвер тридцать восьмого калибра, прострелил алкашу ногу и продолжал петь дальше. Я, говорит Том, все время мечтал так поступить. Но всякий раз у меня не хватало духа.

 

Том Уэйтс: «У меня у самого мозги набекрень»

Том Уэйтс по-прежнему поет об одиночестве, тоске и пьянстве. И в то же время наслаждается идиллической семейной жизнью в Калифорнии.

Уэйтс сопит, что-то бормочет, крутя в руках свою чашку, и смотрит на меня с недоверием. Разговор явно не клеится. Мне говорили, что необходимо дать ему немного времени привыкнуть к собеседнику. Вскоре Том сам задает мне вопрос, явно довольный собственной инициативой: что я думаю о его новой пластинке? Отвечаю: «Сырой жесткий звук, характерный для твоих лучших альбомов прошлого. Чем-то напоминает "Bone Machine"». — «Сырой? Пожалуй, да... Мы этого и добивались, — говорит Уэйтс мрачным скрипучим голосом. — Важно, нашел ли ты в этой пластинке то, что ощущаешь в реальной жизни. Я не хочу, чтобы моя музыка была похожа на фотографии покойников. Мы старались сделать все так, чтобы слушатель мог обонять аромат персиков или запах готовящегося попкорна, пары бензина или вонь собачьей мочи. Альбом — это что-то живое, имеющее плоть».

Мы сидим в баре под названием Little Amsterdam где-то между городками Петалума и Санта-Роза в Калифорнии. Лучшего места для встречи с Уэйтсом не найти. Скрипучие ставни, старая мебель, странные посетители — в этих декорациях поэт нищих и неудачников, друг маргиналов всех мастей и расцветок смотрится максимально органично. Том живет неподалеку и по дороге домой часто заглядывает сюда — пропустить три-четыре кружки пива. Уэйтс угрюмо болтает с парой местных завсегдатаев. Его довольно трудно узнать. Музыкант имеет привычку немного сутулиться, что наводит на мысль о том, что Уэйтс прячется от окружающих, старается остаться незамеченным. Учитывая название его последнего альбома «Real Gone» («Совсем ушел»), это похоже на правду.

«Я записываю новую пластинку, когда мне нечего больше слушать, — заявляет Уэйтс. — Я иду в магазин и спрашиваю: "Эй! Что у вас новенького? Новый альбом Мадди Уотерса? Нет, он у меня уже есть, спасибо. Пластинку Yeah Yeah Yeahs? Ну, давайте, попробую". Но однажды наступает момент, когда мне необходимо что-то сделать самому. Представь, что тебе захотелось пойти поесть, а все рестораны закрыты. Тогда нужно вернуться домой, самому встать к плите. Это намного интереснее. Есть вещи, которые я умею готовить. Есть вещи, которые я не умею готовить. В конечном итоге это не имеет значения. Есть-то все равно мне придется одному».

Когда Уэйтс вместе с Ларри Тэйлором и Марком Рибо соорудили передвижную студию в заброшенной школе в Сакраменто и попытались что-нибудь записать, поначалу ничего не вышло. «Мне хотелось работать с простыми вещами, — вспоминает Уэйтс. — Такими, как хлеб и вода или какой-нибудь старый кухонный стол с тремя нотками. Чтобы не было никакого блеска. Но почему-то звук получился пресным. Я даже хотел отправить ребят по домам». Отложив надоевшие музыкальные инструменты, Уэйтс начал экспериментировать с вокалом, сначала с собственным, сидя дома в ванной. Затем предложил своей жене, Кэтлин Бреннан, записать несколько песен. Уэйтс был очарован ее жестким и непосредственным голосом, услышать который можно в бонус-композиции на «Real Gone».

О Томе Уэйтсе ходит много историй, которые вполне могли бы сойти за правду. Например, слух о том что он родился на заднем сиденье такси. Или история о дядюшке Верноне (вспомните «кладбищенскую польку» «Cemetery Polka» с пластинки «Rain Dogs»), чей ужасный голос звучал столь трогательно, оттого что врачи после операции забыли у него в горле ножницы (считается, что Уэйтс перенял манеру исполнения именно у своего дяди). На мои вопросы Том отвечает уклончиво, убедившись в том, что я знаком с его творчеством. Его речь полна образов, иносказаний. В разговоре это звучит очаровательно: каждый ответ превращается в одну из его песен. Несмотря на свои порой фермерские манеры, Уэйтс создает вокруг себя поразительную ауру. Особенно это заметно, когда разговор идет о творчестве. Не претендуя на оригинальность, интересуюсь:

- Какие цели вы ставили перед собой, работая над новым альбомом?

- Я живу в доме, который стоит на высоком холме. Когда паркуешься, приходится постоянно ставить машину на ручной тормоз. Все в доме немного перекошено. Если положить мячик у дверей ванной, он укатится в гостиную. Когда я хочу спать, мне приходится подниматься вверх, чтобы добраться до спальни. Сначала меня это раздражало — ведь я заплатил за этот дом много денег. Но потом я подумал: это жилище мне подходит, ведь у меня самого мозги немного набекрень. Я люблю стрелять по консервным банкам. В моем саду полно упавших деревьев. И еще у меня есть бык. Я считаю, это единственное животное, которое меня понимает.

- Больше двадцати лет вы пишете песни вместе с женой. В вашей совместной работе существует какое-нибудь разделение труда?

- Когда работа завершена, никто из нас не может точно сказать, кто что делал. Это как запуск фейерверка. Иногда я держу ракету, а ты поджигаешь, иногда — наоборот. Ты сеешь семена, а я поливаю. Мы работаем параллельно, но с одной общей целью.

- Тяжело даются первые строчки новой песни?

- Капитан Бифхарт однажды сказал: «Странно, что люди платят мне деньги за мои песни. Мне-то они достались бесплатно». И он прав. Я не покупаю свою музыку в супермаркете, в который периодически доставляют новые коробки с мелодиями. Я работаю, как ребенок, который делает куличики. Беру немного грязи, пару цветочков, какой-нибудь один волшебный камушек, теперь нужно чуть-чуть потрясти. Все — готово! Что при этом получится? Не имею представления. Я просто чувствую, когда что-то делаю правильно. Многие верят в то, что музыка является языком, на котором Бог разговаривает с людьми. Но если послушать, к примеру, группу Grand Funk Railroad... Господи!!! О чем ты там думал! (Ухмыляется.) Когда работаешь в студии, хочется добиться атмосферы, будто танцуешь один в своем доме. Но как этого добиться, если вокруг все сидят и смотрят?

- И часто вам это удается?

- Нет. Иногда музыка не желает, чтобы ты ее понял. Она избегает тебя, оставаясь лишь в подсознании. В какой-то момент времени ты ее ловишь за хвост, но только лишь на мгновение. Ты слышал когда-нибудь песни пигмеев? Они, стоя по пояс в воде, издают странные звуки (Уэйтс пытается изобразить этот звук), похожие на птичьи голоса, только более организованно. Они так очаровательно общаются. Именно такие интуитивные, бессознательные моменты я и пытаюсь зафиксировать. Поэтому в студии я записываю все с первой попытки. Мне нравится, когда музыка звучит немного незаконченно. Тогда всем есть над чем подумать, и никого не пугает идеальное звучание. Идеальная песня похожа на строящийся дом, в котором нужно прорубить окна и двери.

- Вы экспериментировали с латиноамериканскими и африканскими ритмами. Готовились ли вы к записи каждой такой композиции?

- Я как тот сом-альбинос (Уэйтс кивает на грязный аквариум у него за спиной). Он целый день плавает в одиночестве туда-сюда. Ему кажется, что каждый раз он переплывает океан, так как при развороте он забывает все, что было до того. То же происходит со мной, когда я работаю над новой пластинкой. Ничего не известно заранее, начинаю все как заново. После выхода «Swordfishtrombones» говорили, что мои песни напоминают Курта Уайля, но я тогда ничего не знал о нем. Я долгое время не решался послушать пластинки с его музыкой, боялся. Я тогда много размышлял о своем творчестве.

Я нахожу музыку аутсайдеров интересной, поскольку они свободны от бремени славы и тех обязанностей, что ложатся на плечи лидеров. Я очень хочу оставаться в своей музыке таким же свободным и открытым. Но наша жизнь далека от свободы. Чаще всего мы все боремся, чтобы обрести ее. Я делаю это с помощью песен.

В жизни Тома Уэйтса постоянно происходят перемены, но об этом очень мало информации. После того как в восьмидесятые он уехал из Лос-Анджелеса вместе с супругой Кэтлин и своими детьми, оставив в прошлом все, что было до брака, слухи о нем все больше расходятся с действительностью. Уэйтс успешно решил свою проблему с алкоголем, он почти не ездит в турне, смог полюбить тихую семейную жизнь вдали от больших городов. В результате такого «одомашнивания» его песни-истории стали гораздо мягче. От образа битника не осталось и следа. Тексты и музыка стали более абстрактными. Но Уэйтс всегда был и до сих пор остается наблюдателем, пропускающим через себя жизнь маргинальной части человечества, превращая ее в истории. Отличие Уэйтса от главных героев его песен в том, что Том всегда может встать и уйти. «Раньше я не страдал от отсутствия домашнего очага. У меня его никогда и не было, — вспоминает он. — Да он мне и не нужен был. Я всегда старался избегать привязанности к кому и чему-либо, не был готов брать на себя такую ответственность, жутко боясь оказаться в клетке. Но когда мы с Кэтлин поженились и у нас появились дети, все изменилось. Что бы я сейчас ни делал, я делаю это по двум причинам: любовь и деньги. Жаль, что это редко приходит вместе».

На самом деле верить только в романтический миф об Уэйтсе, поэте-пьянице, покровителе бездельников, сбежавшем из большого города, так же неправильно, как и представлять Тома исключительно в роли примерного семьянина. Очарование этого человека складывается из множества мельчайших деталей. Разговаривая со мной, он активно жестикулирует, его речь полна аллегорий, вне зависимости от того, рассказывает Том о своих новых песнях, погоде, своей машине или о трудностях с воспитанием детей. У Уэйтса нет комплексов в отношении воспоминаний о буйной молодости: «Если ты решил, что поедешь на пляж с девицами, и вдруг захотел побыть один, что ты им скажешь? А ну-ка, девочки, прыг обратно в тачку и валите-ка отсюда».

Для иллюстрации того, как Том Уэйтс воспринимает окружающую действительность, наилучшим образом подходит последняя песня из «Real Gone» — «Day After Tomorrow». Эта композиция из тех, что издают на идиотских сборниках с названиями «Тот Waits: The Ballads». В ней речь идет об одной больной для Америки теме — войне в Ираке. Солдат пишет домой последнее письмо с фронта, в котором рассказывает о пережитых ужасах, о своих сомнениях и страхах, о желании вернуться домой.

- Насколько вам свойственно иметь четкую политическую позицию?

- Она, конечно, должна быть, хотя не иметь никакой позиции — это тоже определенная позиция. Мои сыновья сейчас в таком возрасте, что если дело дойдет до мобилизации, их могут призвать. Это жутко осознавать. Буш — это человек-клещ. Тебя кусал когда-нибудь клещ?

В записи «Real Gone» сын Тома, Кейси, помогал ему работать с ударными и перкуссией, так же как и во время работы над «Mule Variations». «Все происходило примерно так, — рассказывает Уэйтс с легкой улыбкой на лице. — Я говорю: "Кейси, оставь большой барабан в покое, возьми вот ту деревянную колотушку". Или: "Кейси, сними рабочий барабан со стойки и пощелкай по нему пальцами". А он бухтит: "Ты постоянно командуешь, не даешь мне ничего сделать самому". Как видишь, с детьми трудно работать».

Наступает приятный теплый вечер. Неожиданно к нам подходит хозяин бара Эверт, на его лице сочувствующая улыбка. Он говорит, что звонила Кэтлин и была явно недовольна, так как Том уже должен бы быть дома. «Она меня убьет, — говорит Уэйтс. — Она постоянно твердит, что "вышла замуж не за человека, а за упрямого осла". И она в чем-то права». Сказав это, он садится в свой пыльный черный грузовичок «шевроле» и уезжает в направлении Санта-Розы. Завтра — выходной. В Little Amsterdam будет многолюдно, начнется веселье. Посетители будут пить текилу и пиво. Уэйтс тоже будет там...

Текст Йорн Шлютер. Rolling Stone, № 7